Марина Ливанова

Марина Ливанова. Для меня театр — самое трудное. После театра всё легко. Перед камерой есть возможность сказать: «Ребята, спасибо, стоп, сейчас я переговорю», а на сцене этого нельзя сказать. Потом, чувство сцены нельзя ни с чем сравнить. Во время эпидемии я ни разу не слышала, чтобы артисты на сцене чихнули или закашлялись. В коридоре человек сидит — умирает, а на сцене он выздоравливает. Как — никто не знает. На телевидении мне просто ужасно нравилось, потому что партнеры-то были настоящие и нужно было каждый раз понять человека, и ничего не было задано. Ну и были у нас какие-то такие идеи, почти мессианские. Время, в которое мы начинали, — конец 80-х годов: нельзя было ни улыбнуться лишний раз, ни сказать что-то... А мы умудрялись играть со свободой. Мне ещё было важно вернуть эмоцию. Я ведь всё-таки вахтанговская ученица, а Сулержицкий, учитель Евгения Багратионовича, всегда говорил, что цель искусства — смягчать нравы.

Марина Ливанова. Я увлеклась! То, что я делаю сейчас, даёт ощущения такой радости, такого потрясения, что я даже представить не могла. Замечательный педагог Катин-Ярцев говорил: «Вот я просыпаюсь — мне 90 лет, иду в ванную — мне 85, завтракаю — мне 79, иду по улице — 70, подхожу к училищу — 50, поднимаюсь по ступенькам — 40, вижу студентов — мне 20!» Вот ради этого незаменимого чувства общности поколений все возвращаются в училище. Здесь преподают Дорошина, Лановой, Ширвиндт, Кузнецов, Князев, здесь преподает Максакова, здесь преподает Казанская, Алла Демидова тоже пришла по первому зову. Училище никто не может пережить, никто не может от него избавиться. Никто не может найти ничего лучше в своей жизни. Знаете, это маленький филиал Рая.

Марина Ливанова. Да, так принято. В вахтанговской школе главное — не обучать, а воспитывать. И все наши учителя живы. Это такое счастье. Вот идёт Алла Александровна Казанская, которая помнит меня 20-летней девочкой. И я до сих пор под ее крылом... Этуш, который вечен, элегантен и прекрасен. Товарищи, которые учились близко — младше или старше, — они все уже педагоги. Здесь работают только те, кто здесь учился. И ведь в театре имени Вахтангова нет никого чужого, туда просто не принимают других людей. А почему? Есть методика обучения актерскому мастерству, которая была сформулирована Вахтанговым, совсем тогда молодым чело-веком, а дальше Сулержицким, потом его учениками — Львовой, Шихматовым, Мансуровой. И все они живы для нас — вот здесь они ходили, здесь, за углом, жили.

У нас лестницы крутые, пока дойдёшь до четвертого этажа... (Марина забавно изображает одышку.) Здание строили молодые люди, они не думали, что постареют, и не сделали лифтов. Я помню, мы были на первом курсе, и Вера Константиновна Львова, когда ей было 80 лет (кстати, её внучка Аня Бруссер сейчас тоже преподает), единственная взлетала на пятый этаж без паузы. Всё это трудно рассказывать... Ведь никто же не выдаёт семейные тайны. (Марина загадочно улыбается.)

Марина Ливанова. Здесь есть замечательный преподаватель Ада Васильевна Пушкина. Пришла я как-то что-то спросить у неё. Мы поговорили, и вдруг она сказала: «Мусенька, ты будешь хорошим педагогом. И пояснила: если про твоего третьекурсника Ламарева с тобой три часа говорить — ты же найдёшь, что сказать! И если шесть часов говорить — тоже. Это верный знак».

У меня был очень эмоциональный момент, когда закончили отрывок. Это был «Месяц в деревне». Ребят очень хвалили, они получили хорошие оценки, про меня на кафедре тоже сказали какие-то изысканные слова... И вот следующее утро. И всё вроде то же. Но нет нашего тургеневского дома, нет нашего садика, нет тончайших взаимоотношений, которые мы выстраивали. Уже ходят Аня, Володя, Таня. «Здрасьте, Марина Валерьевна». — «Здравствуйте, ребята». И больше мне нечего им сказать, они уже пошли дальше. Вы понимаете?

А через год я взяла у них интервью и спросила, чему они научились. Девочка Аня ответила: «Я научилась чувствовать себя так, чтобы мне в метро мужчины уступали место». А Володя сказал: «А я научился за собой следить, и мне это очень нравится». А третья девочка сказала: «А мне теперь ничего не страшно, вы всё время всё меняли на сцене (Марина улыбается), и теперь мне не страшно, даже если на сцене что-то случится: партнёры забудут текст, реквизит упадёт — ничего не страшно, выкручусь».

Марина Ливанова. Нет. С этим чувством надо бороться. Никто никогда не знает, как сложится судьба. То время, которое они проводят здесь, укрепляет для любой будущей профессии. Они универсально обучены. Я хочу их укрепить для жизни. Я не властна дать им лучших режиссёров и прекрасные роли, но моя задача — чтобы они ничего не боялись, чтобы никому не давали ломать свое достоинство, чтобы различали, кто пророк, а кто просто насильник. Их собственная личность — самое важное, и нужно быть очень осторожными в жизни. Очень вежливыми, но очень осторожными.

Я всегда считала, что я очень молодая внутренне и даже немного инфантильная. Но между мной и ими уже огромная разница, эпоха. Они меня учат какой-то смелости, они не боятся жизни. Они не так наивны, как мы. Они поразительно трудолюбивы. Почти все. Они живут в каких-то ужасающих условиях, в общежитиях, на 13 этажей один душ. А они все, видите, какие чистенькие, как хорошо выглядят. У них стипендия 200 рублей, и мы иногда тайно вносим в буфет деньги, чтобы их кормили. Есть какой-то долг перед этими молодыми людьми.

Марина Ливанова. Да, чтобы не спать! Учиться интересно. Мне пришлось написать пять рефератов по философии и эстетике. Я так увлеклась философией, что даже стала собирать морские раковины — подарки от Бога из вечности. Выпускной реферат был посвящён погружению в русскую классику. Что это такое и как это делается. А делается это разными сложными способами, потому что самое трудное — представить себе эту благословенную, спокойную, размеренную, летнюю, внешне беззаботную жизнь. Когда всё другое, когда люди слушают друг друга и у них есть на это время, когда женщины не боятся мужчин, потому что мужчины окружают их заботой, вниманием, уважением. Когда мужчины стреляются из-за женщин... Моя жизнь действительно поменялась, она стала обращена вовнутрь, и мне это нравится.

Марина Ливанова. У меня нюх на арбузы, на вино и на хорошие места. Я хожу туда, куда, чувствую, нужно пойти. Меня интересует сейчас восточное искусство и его техники. И поэтому я не пропускаю индийских, непальских, тибетских людей, которые приезжают. Мне же не 20 лет, у меня нет потребности просто бывать в обществе.

Когда мне плохо, я просто сплю. Или перечитываю Пушкина. Потому что в нём есть такой изумительный ритм, что под него и душа настраивается. Я слушаю Моцарта. Причем в том исполнении, которое мне нужно в данный момент. Вот сегодня я буду слушать Рихтера, а завтра, например, Лизу Леонскую...

Марина Ливанова. Я думаю, кто во что верит, тот то и получает. Я верю в человеческое преображение. Я верю, что судьба может измениться, если ты правильно живёшь. Правильно для себя. Я верю в любовь, верю в талант, верю в какую-то разумность закона природы. Я во всё это верю, и мне очень многое даётся, как в сказке.

Марина Ливанова. Я об этом не думала, но у меня там живут родители. Если меня кто-нибудь позовёт, почему бы нет... Пока мне хорошо здесь.

Марина Ливанова. Гармонии. Житейской определенности. Осуществления нескольких проектов, которые затеяла. И надеюсь, что с нового года начну ими вплотную заниматься.